— Это что, солнце ушло за тучу? — спросил он. Девушка подошла к окну. Свет сползал за кромку скал, а взамен с той стороны поднимался ветерок.

— Не пойму, что творится… — пробормотала она, боязливо отступив.

Тьма все сгущалась и поглотила все предметы в спальне, только тускло светилось каминное зеркало.

— Сядем и подождем, — смиренно сказал Жакмор.

Из открытого окна тянуло полынной горечью и пылью. Белый день сменился непроглядной теменью. В черноте спальни прозвучал возглас роженицы:

— Больше никогда. Ни за что. Никаких детей.

Жакмор заткнул уши — голос ее терзал слух, как скрежет ножа по закопченной сковородке. Нянька не выдержала и разревелась. Голос проникал под череп, сверлил мозги.

— Вот, сейчас вылезут, — с желчным смешком продолжала роженица. — А я тут разрывайся от боли. И это только начало.

Слова перешли в стоны, потом снова послышался задыхающийся голос:

— Впереди годы и годы, когда ни часу, ни секунды покоя. Значит, вся эта мука только ради того, чтобы мучиться всю жизнь.

— Ну, хватит, — рявкнул Жакмор.

Крики роженицы слились в сплошной душераздирающий вой. Жакмор успел привыкнуть к темноте и теперь различал в слабом свечении зеркала, как несчастная выгибалась дугой и что есть сил тужилась. Лавина крика захлестывала, залепляла уши врача. Вдруг в темном промежутке меж согнутых в коленях ног появились два пятнышка посветлее. Жакмор скорее угадал, чем увидел, как нянька, выйдя из оцепенения, подхватила двух младенцев и стала заворачивать их в пеленки.

— Остался еще один, — пробормотал Жакмор сам себе.

Обессилевшая мать, казалось, вот-вот потеряет сознание. Жакмор подошел поближе к кровати. И, когда показался третий ребенок, ловко принял его, облегчив усилия роженицы.