— Встанете — следа не останется, — сказал Жакмор. — А пока не снимайте повязку.

Собрав все силы, Клемантина привстала и прошипела:

— Значит, по-вашему, я должна прекрасно себя чувствовать?.. После всего этого… не успела очухаться… а то, что у меня разворочен живот… и ломит спину… и все кости вывихнуты и болят… и сосуды в глазах полопались… это все пустяки. Я должна быстренько оправиться, все будет отлично: стройная фигурка, упругая грудь… чтобы ты или еще кто-нибудь снова могли на меня навалиться, впрыснуть свою гадость, а там все сначала: опять меня разнесет, опять кровь, опять боль…

Она рванула стягивавшую живот простынку и вытащила ее из-под одеяла. Анжель бросился было к ней, но она так яростно выкрикнула: «Не подходи!» — что он застыл на месте, не решаясь перечить ей ни словом, ни жестом.

— Вон отсюда! Оба вон! Ты — потому что это из-за тебя, а вы — потому что все видели! Пошли прочь!

Жакмор вышел, Анжель за ним. В дверях мужа настигла скомканная простынка, которую супруга запустила ему в голову. Он дернулся и стукнулся о притолоку. Дверь захлопнулась.

Мужчины спускались по прогибавшимся под ногами ступенькам из красных плиток. Изнутри был виден каркас дома: беленые стены и массивные черные балки. Жакмор не знал, что сказать.

— Это у нее скоро пройдет, — предположил он.

Анжель в ответ что-то нечленораздельно промычал.

— Вы здорово обиделись? — спросил психиатр.

— Да нет, просто я два месяца просидел взаперти. — Анжель вымученно рассмеялся. — И мне теперь непривычно на свободе.

— Что же вы делали все это время?

— Ничего.

Большой холл внизу был выложен той же красной плиткой, что и лестница. Мебели было мало: громоздкий стол и приземистый буфет светлого дерева да еще несколько разномастных стульев. На стенах — пара очень красивых картин в пастельных тонах. Анжель открыл буфет.

— Выпьете что-нибудь? — спросил он.