Поняв по некоторым признакам, что конец пути близок, он приостановился, огладил косматую рыжую бороду и с прежним проворством устремился вперед. На минуту меж двух выветренных в остроконечные сосульки скал, возвышавшихся по сторонам дороги, подобно столбам гигантской виселицы, как на ладони, показалась Усадьба. Но тут же исчезла за очередным поворотом. Подниматься до нее было еще порядочно. Наконец Жакмор миновал темные виселичные громады и снова увидел Усадьбу. Больше ничто не скрывало дом, сияющий белизной и окруженный деревьями, никак не вяжущимися с окрестным пейзажем. От ворот ленивыми петлями спускалась по склону светлая дорожка, заканчивавшаяся у большой тропы. На нее и ступил Жакмор. А дойдя почти до верха, побежал — он услышал крики.

Чья-то заботливая рука протянула от распахнутых ворот до крыльца красную шелковую ленточку. Она вела в дом, с первого этажа по лестнице на второй, а там в спальню. Где Жакмор, следуя за ней, и очутился. В спальне на кровати корчилась в родовых муках женщина. Жакмор скинул с плеча кожаную сумку, засучил рукава и помыл руки с мылом в грубом каменном корыте.

Анжель, запертый в своей комнате, удивлялся, что не испытывает особых страданий. Он слышал стоны жены за стеной, но зайти к ней и взять за руку не мог — она угрожала ему револьвером. Ее больше устраивало кричать без свидетелей, вздутый живот был ей ненавистен, как ненавистна мысль, что ее увидят в таком состоянии. Вот уже два месяца Анжель сидел взаперти, ждал, пока все кончится, и думал о чем придется. Частенько он принимался ходить кругами, поскольку знал из книг, что узники должны кружить по камере, как дикие звери, но вот вопрос: какие звери? Засыпая, он мысленно представлял обнаженное тело жены, но только сзади, а не спереди, без огромного уродливого живота. И чуть не каждую ночь просыпался и вскакивал. Все свершалось во сне, не принося никакого удовлетворения.